Нестеров Андрей (gerontanestr) wrote,
Нестеров Андрей
gerontanestr

Category:

Что значит быть казаком?

«ПРАВОСЛАВНАЯ ЛУГАНЩИНА» №2 (54), март-апрель 2019
   О современном казачестве сейчас сло­жилось множество стереотипов, мно­жество мифов. многие пришли в казачес­тво, что говорится, со стороны, не зная ни истории казачества, ни традиций. Об этом и о многом другом мы поговорили с Василием Петровичем Черепахиным, потомственным казаком, одним из тех, кто стоял у истоков возрождения казачества. Беседовали дол­го и о многом. Рассказ о быте и традициях казаков переплетен с теплыми детскими воспоминаниями. За беседой и чаепитием я словно дома, в родной Чугинке побывал.
    — Многие хотят стать казаками. Не знаю, тут ореол какой-то героизма, может быть. Или то, что предки наши заслужили эту славу, которой мы сейчас пытаемся пользоваться и пожинать их плоды. Но для этого же надо это ощу­щать. А не просто так, кубанку одел, пошел и сказал: «Я казак!». Нет.
Казачьи общества складывались веками. Свои обычаи, традиции. Слава Богу, я живу уже давно, и вырос в семье такой. Мой отец очень поздно женился, уже в возрасте был, причем, он застал еще время дореволюционное. Его бра­тья еще старше него были. Двоюродные, так те вообще еще служили, как дядя Володя, я его хорошо помню. А потом, когда составлял родословную, то на­шел, что он постоянно награждался за отличную стрельбу на скаку. А он был охотником, у него всегда ружья были, и я думал: как он так метко бил. Еще оттуда, наверное, пошло…
    Нас в семье как воспитывали? У нас три сестры и я, старший. Беспрекослов­но, глава — отец. Мать понимала, свои права, как сейчас говорят, не качала. Была традиция, патриархальное уст­ройство. Беспрекословное подчинение детворы, младших старшим. Уважение к старикам. Помню, по улице, бывало, пройдешь, не заметил какую-нибудь старушку, не поздоровался с ней, было мне лет 7-10, она при встрече отцу доло­жит, что я прошел — не поздоровался, и он мне сделает внушение. Вот это воспитание в казачьей среде, люди еще старой формации. С этого все должно идти. Я, наверное, лет до пятидесяти в трамвае не садился, всегда казалось, что кто-то войдет старше меня, и нужно будет встать и уступить место. Сейчас этого нет, сейчас попробуй ребенка подыми — виноват окажешься.
    Казачьи сообщества почему дружны были? Во-первых, служили они, как правило, с одного хутора или станицы — в одном полку. Они знали заранее, в ка­кой полк пойдут служить, там служили их старшие братья или соседи. Они все рассказывали, вплоть до того, какие командиры, у кого какие привычки. Ка­зак идет на службу — он уже все знает. Мало того, что он уже подготовлен как воин дома, еще до службы, он уже все умел. Там уже только обучались тактике, в составе сотни, полка. Их это все объединяло. Сачкануть или проявить какие-то элементы дедовщины — во­обще было немыслимо. Как это, если все родственники, соседи? Там где все люди с одного хутора, родственники — такого не могло быть. Они друг друга поддерживали и в сражениях. И не дай Бог, кто-то подумает, что ты струсил — это же все дома будет известно, обяза­тельно кто-то скажет. Поэтому созда­валась такая отвага, героизм, такая общность способствовала этому. К тому еще старики, которые оставались, деды их (всегда же жили все вместе семьями); дед — главный авторитет для молодого парня, который всегда рассказывал, где и в каких походах он был, а в прошлые века там постоянно войны какие-то, походы были. И молодые казаки сидели, рот раскрыв, слушали, потому что это главный источник информации. Понятно, что дед для них был непререкаемым авторитетом.
    Из такого отношения складывались казачьи семьи.
    Я часто привожу в пример кавказс­кие народы, у них ведь все сохранилось: уважение к старикам, к женщинам осо­бое отношение. У нас казачки в старые времена тоже «свое место знали», хотя у них, конечно, полная свобода была, в отличие от мусульманок, но, тем не ме­нее, были сдерживающие факторы.
    А сейчас… Даже такой случай был. Мероприятие летнее в парке «Молодой гвардии» на день города проводили, и наш ансамбль «Луганцы» выступал, наша община казачья. А потом несколь­ко человек, в том числе руководитель ансамбля, Денис Оголев, ко мне зашли. Я сразу пошел домой, а он с товарищем — в магазин, купить что-нибудь к столу. И фуражка казачья на нем. И в тот магазин пришли два «вояки», в камуфляже, в «кубанках». Спрашивают: «А ты откуда? Где служил?» — «Да, я не военный.» Они, один другому: «А, это ряженый». Не знаю, кто они, и по какому праву надели кубанки, но почему ты решил, что Денис, который занимается казачьим фолькло­ром, сам казак потомственный, ряже­ный? Такие перекосы сейчас идут…
    А вот эти наши военные — я против них ничего не имею — называются ка­зачьими, но они ничем не отличаются от простых военных. Ведь казачьи войска по своей структуре отличались от дру­гих родов войск. Тогда это соединялось воедино: это был и народ, и род войск. И регулярная конница казачья отличалась от кавалерии общероссийской. Их уклад жизни отличался. О семейном быте я уже говорил. Здесь же — обычные мо­тострелки, только кубанки на голове. Ну, нравится им называться казаками.

   — Сейчас о современ­ном казачестве склады­ваются различные мифы, стереотипы. Есть часть казаков, которые действи­тельно потомственные ка­заки. Кстати, я, например, воспринимаю казачество как национальность, как народ. Хотя раньше у нас чуть ли не запрещали на­зываться казаками, вос­принимать казаков как на­род. Если бы раньше в гра­фе национальность можно было написать «донской казак» — не было бы вопросов. Но сейчас скла­дывается и некая такая тенденция, когда казаками себя называют люди, которые, строго говоря, не имели к казачеству никогда никакого отно­шения. И у многих складываются стереотипы, что в казачестве чуть ли не все ряженые, и прочее. Возникают также «традиции», которые для тех, кто вырос в казачьих семьях, кажут­ся просто дикими.
    — Я же об этом и говорю. Например, у меня есть статья «Странные обряды. Или зачем современному казаку шаш­ка». Организация казачья, руководи­тель сам родом из казаков, но он либо не знает историю, либо не до конца осознает свою принадлежность к каза­честву. Проводят присяги, приглашают иногда. Не хочу их расстраивать, но они же гонятся за массой, и женщины у них в форме. Идет служба в храме (снача­ла служба, а к присяге приводят после службы, целуется крест, Евангелие). Мы стоим, молимся, как положено. Они заходят-выходят, заходят-выходят во время службы, вышли покурить даже. Это что такое? Ладно, это в храме. Но потом, уже на улице, вынимают шашку, ставят на нее рюмку водки и подносят всем, даже пацанятам малым, женщинам. Правда, потом говорят, что женщинам воду наливают. Но что это за традиция? Кто ее придумал? Казак чтобы так позорил свое оружие? Шашка же для казака... Казак со службы пришел — повесил шашку на стену, и больше ее не трогает, пока его на сборы не призо­вут. Особенно, если это еще дедовская шашка. Шашка, если она была в хорошем состоя­нии, могла пере­даваться от дедов к внукам. Но вот это использование шашки в качестве подноса для водки!
    У казаков вообще не приветствова­лось пьянство. И вот эта традиция разошлась как эпидемия по всему бывшему Советско­му Союзу. Откуда она? Нигде в описаниях этого нет. В 1990-х годах, когда создавалось «укра­инское» казачество — они это начали. Мол, запорожцы они же… Мало того, в Станице, в музее, когда гости различные приезжают, встречают их песнями и на шашке преподносят водку…
    Потом еще манера — носить нагайку за голенищем, ходить с ней по городу, и коня не имея… Опять же, у тех, кото­рые приходят со стороны, с улицы, не интересуясь историей казачества, сло­жился стереотип, что нагайка — это как предмет туалета, должна быть при тебе. А ведь обычно, что и в военном уставе отражено, — просто для управления ло­шадью. Чем казаки отличались от тех же драгун или уланов — у тех шпоры были, а у казаков шпор не было, они шенкелями управляли и нагайкой погоняли. Вот и все. Тут же, и в литературе развили тему, что это чуть ли не боевое оружие, что одной нагайкой всех разгоняли. Чушь. Ну, бумага все терпит.
    Вот так смотрю и думаю, к чему все это, куда повернуло? Мы же в девянос­том году не думали, что так все будет. И вот эти стереотипы, они же неистребимы! Чем дальше — хуже, новые приходят — новый велосипед изобретают, на те же грабли с удовольствием становят­ся. Бороться бесполезно. Тем более, когда дилетанты приходят в качестве советников, которые вообще не понят­но откуда взялись, и начинают что-то подобное поддерживать.
    Недавно в интернет выложили некие «казачьи гуляния» в одном из универ­ситетов. Вышли какие-то полубомжи, в каких-то кацавейках, подпоясанные. Но в сапогах, штанах! Стыдно иной раз признаться, что я казачьего происхож­дения, глядя на такое. К сожалению, это дискредитирует казачье движение.
    —  В период довоенный, до 2014 года, ходил еще миф другой. Что, дескать, казаки ничем не занима­ются, а только устраивают всякие фестивали, песни-пляски и этим ог­раничиваются. Тоже с таким мифом приходилось сталкиваться.
    —  Это как раз та категория людей, которые считают, особенно, если они где-то состоят еще, что только воен­ная часть, погоны — больше ничего.
    А ведь возрождение, прежде всего, должно быть духовное. Если как о народе, как о национальности мы го­ворим. К сожалению, пока такого по­нятия казак как национальность нет. До революции тоже не было, тогда же не делили по национальности, а прос­то было как — вероисповедание — православный, происхождение — из казаков (или, там, из мещан).
    Я с этим сталкивался, и не раз.
    У нас сейчас единственный коллектив есть, который раньше «Дон» назывался, сейчас «Луганцы». Выковыривает эти старые записи, он еще ездил в шести­десятых годах, к нашим бабушкам и де­душкам по Станично-Луганскому району, они еще припоминали старые песни. Он это все сейчас с молодым коллективом разучивает, причем, звукоизвлечение такое, как положено, как у казаков оно было, оно же отличается от обычного академического звукоизвлечения. Так вот этим тоже находились не­довольные.
   — На выступлениях ансамбля «Луганцы» чувствуешь что-то род­ное, поют так, как пра­бабушки пели. Помню, как еще покойная пра­бабушка с товарками соберутся, запоют... Как на небе!
    — Вот. Я же часто с ними общаюсь. Спрашивал Дениса, как воспринимают. После концерта подходи­ли люди разного возрас­та, и тоже: «Вам спасибо огромное, так моя бабушка пела». Я говорю: «Денис, если даже хоть один чело­век после концерта придет и скажет: «Спасибо, словно свою бабушку услы­шал», — мы не зря это делаем.
    А ведь все эти «настоящие» совре­менные казаки — им это не интересно. Мы делали концерт в «ДК Железно­дорожников», он условно назывался прощальный, ансамбль назывался «Дон» до этого, а после поездки в Россию на фестиваль, их там заметили, оценили и предложили: «В России половина коллективов называют себя «Дон», вы как-то сделайте с привязкой к своему месту». А у них еще раньше, Денис им занимался, в Станице был ансамбль «Лу- ганцы?». Почему именно с ударением на «ы»? Луганцы? — так называли казаков Станицы Луганской. В одном полку слу­жили же не только с Луганской Станицы, и из Митякинской, Каменской... Один округ был, Донецкий. Они: «А кто это? А это — луганцы, а то вон — митякинцы...» И взяли мы за основу это старое название. И вот, на этом концерте, я ведущим был, я так и сказал: «Прощай «Дон», да, здравствуют «Луганцы», что под новым названием. Довольно прилич­ный концерт, и танцы старинные, как наши старики плясали. И пришли на этот концерт, в камуфляжах, казаки якобы. Со сцены смотрю в зал — до середины концерта дотерпели, а потом — один согнувшись побежал, второй согнувшись побежал… Потому что им не интересно, совершенно. Вот такие казаки. Для них это все чуждо, случайно. Внешне все. Надел кубанку — думает, что он казак. Но это ведь не так. И в семьях там, наверняка, никакого каза­чьего уклада и в помине нет, и не планируется. Основа всему должна быть — семья. Тогда можно говорить о возрождении казачества, и требовать даже признания как народ. А если нет традиций ни семейных, никаких… Какой это народ?
    —  Иногда, те, кто приходит со стороны, смотришь — чело­век в форме, в казачьей, но он какой-то «не наш». А свои, да хоть в спортивных штанах, — видишь: о, это из казаков.
    —  Нет, так правильно, не зря же народная мудрость говорит, что глав­ное это не форма, а содержание. Можно понацеплять на себя что угодно, но если внутри тебя совершенно не то, то оно же ничего не даст.
Сейчас читаю, многие бьются, чтоб добиться признания того, что казак на­циональность. Вроде бы все правильно. Но дело в том, что кого считать казаком? Всех кто пожелает? Придет, скажет: «Я казак» — и записать в казаки? Надо ка­кую-то перепись документальную вести, архивы подымать, если действительно мы хотим возродить. Ведь возрождение это что? Это из того, что было, или же со­здание новодела? Это же разные вещи. А новое казачество никакого отношения к традиционному, к старому, не имеет. Потому что совершенно другие понятия и все другое. Даже фольклор новый, как мы их называем с Денисом, шлягеры, которые уже у всех оскомину набили — «Не для меня», «Когда мы были на войне», ведь эти песни не казачьего происхождения, причем, довольно таки недавнего. Одна песня — вообще была написана моряком Дунайской флотилии. Никакого отношения к казачеству. Ну, переделали слова. А «Когда мы были на войне» написал Давид Самойлов (настоящее имя — Давид Самуилович Кауфман), «Песня гусара» называлась. А ее сейчас выдают как народный фоль­клор. Они легко исполняются, мелодия не замысловатая. А настоящая казачья песня, я на репетициях часто бываю, да, и в детстве сколько слушал, — там та­кое многоголосие! Почему и не берутся современные руководители.
    —  Запамятовал фамилию руково­дителя, из эмигрантов…
  —   Жаров.
    —   Жаров, да.
   —   Это же известный ансамбль его.
    —   Вот это вот ансамбль был!
  —  Это же из тех казаков, потомс­твенных, которые ушли отсюда. Они еще тогда заложили большую основу, во-первых, казачьей культуры, а вто­рое — джигитовки (особенно в этом кубанцы преуспели), все цирки Европы,
Америки заполнены были казаками.
   — Удивительная вещь, на которую я тоже обращал внимание, — те, кто остался здесь, они как-то со временем свои традиции, обычаи понемногу утратили; а вот в эмигрантской сре­де наоборот — сохра­нить старались свою идентичность.
    — Тут дело в чем. В эмигрантской среде тоже не жили кучно, но они об­щались, общались только друг с другом. Как писал
Николай Туроверов:

Мы ничего ни у кого не просим.
Живем одни, — быть может, потому,
Что помним добровольческую осень
И наше одиночество в Крыму.

    В эмиграции никто не мешал, пока своей смертью не умерли. А у нас же тут долбили изо дня в день, что казаки — враги, это белогвардейцы. Я из-за этого поругался со своим дедушкой, по ма­териной линии, Павлом Леонтиевичем. Он жил возле школы, на Нижней Чугин­ке. Я с Верхней ездил на велосипеде, а велосипед у него ставил и на занятия ходил. Или со школы иду — «Ну что, внук, как дела, как там отец?» И как-то, то ли в гости мы с матерью пришли, что-то за казаков заговорили. Я слушал, слушал: «Дедушка, Вы за казаков?» — «А что?» — «Да это ж белогвардейцы, враги». В школе же так учили. А я уже в пятый класс ходил. Смотрел, смотрел на меня, так удивленно. «Вот это да! — говорит, — ну ничего, вырастешь — ты поймешь».
    Это же тоже сте­реотипы. Вбивали в головы.
   —  В беседе с Федичевым Владими­ром Васильевичем я тоже упоминал, что у меня мама вспоми­нала, что настолько вбивали эти стерео­типы, что она боя­лась признаться, что она из казаков родом, что дедушка казак, служил.
    —  Могло быть, ко­нечно. Смотря где и в какой обстановке.
   Особенно, если приходилось уезжать, где-то на работу устраиваться — не дай Бог там чего сказать. Это дома мы тут жили, у себя в земле копались, ладно. Дед мой (по отцовой линии), конечно, умер раньше, до начала репрессий. Мо­жет, он и попал бы под эти репрессии, потому что он был мобилизован, хоть возраст уже был и не призывной, а мо­билизован был под Царицын, получил рану в живот, его свои казаки привезли домой, он дома полежал и умер. Мне отец рассказывал про него. Он умер в октябре 1919-го года. Или директива еще не успела дойти, или потому, что видели, что уже не жилец — не тронули. А ведь всех тогда начали преследовать, кто служил в белых войсках или просто в казачьих. Некоторые же еще с войны как были мобилизованы, так их и пере­бросили на фронт. Но это его служба была, он присягал, а он подлежал уже репрессии. Сейчас идет годовщина. Для нас это очень близкая тема. Не просто отвлеченная дата, как многие считают, лишь историческая дата, сто лет с начала геноцида казачества. Для нас это кровное. Дед Павло Леонтие- вич в гражданскую войну тоже был на той стороне. Когда пришли красные в Чугинку — он находился в Герасимовке со своей частью. А детей у него было около десяти. И вот он ночью, это мне рассказывал дядя Саша (Золкин Алек­сандр Павлович), самый младший из его детей, балками, ярами, обходя красные дозоры, приходил домой и приносил им оттуда еду, тут же нечего было есть де­тям, и опять ночью возвращался. Вот это наша история. Все это не понаслышке мы знаем.
    А вот то, что кинулись сейчас все в казаки — эта мода какая-то сыгра­ла такую шутку с нами, настоящими казаками.
   —  Кто-то пришлый считает себя казаком. Но многие, кто вырос в семьях потомственных казаков, свои корни отвергают. И такое тоже сплошь и рядом.
    —  Есть безразличные. Я сколько сталкивался! Ведь что характерно, в нашем регионе, в Станице Луганской (если район взять) фамилии одни и те же. Сразу можно сказать, что это наш. В Митякинской — свой круг фамилий, в Каменской — свой. И вот разго­вариваешь с человеком, знаю, что казачья фамилия, для интереса еще спросишь как по матери фамилия — смотрю, и там казачья. То есть пол­ный потомок казаков. «А, мне оно не надо...» Есть такие, к сожалению. Те, какие никакого отношения не имеют — из штанов выпрыгивают, а среди настоящих есть безразличные. Тут, видать, время сыграло свою роль, к сожалению.
    Вот мы и пытаемся что-то, кро­хи какие-то собирать. По истории, по архивам. Федичеву повезло, тогда он поработал с архивами КГБ, НКВД, именно по казачеству. Сейчас он книгу уже дополнил, ко второму изданию. Пообещали ему помощь в издании уже двухтомника. Будем ждать. Конечно, надо ее выпустить. Я, например, про своих родственников столько нового узнал. А почему неизвестно было? За­крытые архивы.
   —  Есть первая книга, «Мы — донс­кие казаки», изданная в 2008-м, в ко­торой и Вы участвовали, об истории казачества более ранней. Тоже, когда начал просматривать — удивился, что там с нашего рода казаки, и до какого века прослеживается! Для меня это было даже потрясением некоторым.
    – К нам тогда столько было отзывов, особенно станичники, с района. Каждый находил там своих родственников. Но ведь это же не выдумано, это все из ар­хивов. Чем выгоднее позиция у казаков даже по части составления родослов­ной, прослеживания жизненного пути, — существуют, в отличие от других на­родностей, послужные списки. И с этих послужных списков можно вычислить и когда родился, если брать во внимание, что призван точно вовремя, и путь весь, где он со своим полком или частью про­шел, особенно в девятнадцатом веке столько было всяких событий.
    А вот в этой книге, во второй, там я тоже много материалов дал по Чугинке, а мне соответственно чугинцы сообщи­ли. У нас был владелец маслобойни, Александр Иванович Сухаревский, а прозвище было Олейник. Старые люди еще часто упоминали: «Там, где Олейник жил». А он настоящим хозяином был. Выписал германское оборудование...
    —  Помню, потом кто-то из родс­твенников его нашелся, уже в наше время.
    —  Приезжала его дочка сюда когда- то. А его репрессировали. А почему? Когда собрались казаки местные тайно и начали, что политика в государстве не­правильная, мы тут вообще скоро с голо­ду помрем, надо что-то менять. И решили сначала выбрать станичного атамана, и этого Олейника единогласно выбрали атаманом. Не обязательно, чтоб атаман рос в Станице, с любого хутора он мог в станичное управление перебраться. Так вот, у него открыта была здесь больница местная на 20 коек, оборудование было немецкое, масло самое лучшее. А потом, когда его забрали, все это растащили.
    К сожалению, совершенно согла­сен, что сейчас настоящим казакам некоторым безразлично, а некоторые опустили руки, потому что, как говорят, лбом стену не прошибешь. В России, к сожалению, тоже взяли на государствен­ный уровень эти реестры и оттесняют постепенно общественные организации. Там и в общественных организациях уже тоже сброд, можно сказать. Но основу- то закладывали потомственные казаки.
    Наверное, так выгод­нее, как и здесь. Они полностью будут под­чинены управленчес­кой структуре, та же общественность. Надо куда чего — пожалуйс­та, вот они. Я считаю, это неправильно.
    Вот мы и стараем­ся, Федичев, я, вот эти крохи архивные собрать, сохранить; Денис Оголев — старые пес­ни, чтоб они не про­пали. Сейчас уже в Луганской академии искусств демонстри­ровали национальные исторические костюмы казаков и каза­чек. Теперь у нас уже запланировано в марте в Краснодоне, и в начале апреля в Свердловске подобное мероприятие. Девочки пошили, под нашим общим на­блюдением, Денис как руководитель. Что самое важное? Во-первых, покрой, такой не вычурный, не утрированный, как эстрадные исполнители шьют себе, без всяких лишних блесток, как ходили наши бабушки; во-вторых, ткани нату­ральные все. Все натуральное, и поют натуральными голосами казачьими. Я думаю, это как раз то, что мы можем сделать, то, что в наших силах. Я не унываю, уныние — это грех, но грустно осознавать, куда оно все идет. Не так, не так мы думали тридцать лет назад.

Беседовал священник Андрей НЕСТЕРОВ

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments